Приветствуем тебя, Странник. Сейчас Вс, 25.06.2017, 03:11. Ты можешь прописаться в замке. | » Вход для жильцов «.
Навигация
Категории произведений
Романтические [74]
Об одиночестве [13]
Философские [10]
Мистические [107]
Иронические [16]
Юмористические [3]
О природе [0]
О животных [1]
Притчи [0]
Сказки [3]
Без цензуры [8]
Последние произведения
Лучшие произведения
Главная » Произведения » Проза » Романтические

Она любила танцевать (2) [Романтические]
Чёрт! Точно! Своей окровавленной и дрожащей рукой он нащупал в кармане брюк телефон и вытащил его. Ужас! Какой же номер!? Самый известный номер в мире – и забыл! Чёрт! Чёрт! Наташа… Он смотрит на неё и автоматически набирает 911. Быстро и заикаясь что-то говорит… авария… Наташа… улица… скорее!!!... Он не верит, не может поверить, что она уже мертва. Но понимает – потеряла слишком много крови. Он не мигая смотрит на неё, не замечая, как слёзы текут по щекам – а память, как назло, показывает едва не каждую минуту времени, проведённого ими вместе…

Его едва не трясёт, сердце готово выпрыгнуть из груди, но он всё же решается (про себя благодаря качественный дезодорант) и подсаживается к ней – молодой девушке, в которую он, кажется, влюбился с первого взгляда. А что сказать!? – с ужасом думает он, понимая, что совершенно не знает, что же действительно сказать. Но уже поздно, он сел рядом с ней. Она повернула голову, посмотрела на него (боже, какие красивые глаза, – едва не ляпнул он) и вернулась к своему бокалу. Мучаясь мыслями, что же сказать, он не замечает, что смотрит прямо на неё. Она косится на него и ставит бокал на стойку. Внезапно он понимает, что, наверное, пугает её, и решает разрядить обстановку, сказав первое, что пришло в голову.
– Не пугайтесь, я хороший.
Затем он краснеет (чёрт, не то, не то!) и продолжает:
– Тоже вот бываю тут иногда. Не, я не алкаш, не подумайте! Ведь сюда можно прийти не только чтобы выпить, но и пообщаться, познакомиться…
Кажется, его голова сейчас лопнет от стыда. Он отводит свой взгляд и немного опускает голову. И тихим голосом добавляет:
– Простите, просто вы мне очень понравились.
Она молчит. Он не видит, что она смотрит на него, немного улыбаясь.
– Я могу позволить себе ещё один бокал, – слышит он её мягкий голос. Он поднимает голову, смотрит ей в глаза. Он видит её улыбку и сам улыбается в ответ.
– Что вы предпочитаете? – спрашивает он.
– Перрен & Фис. "Перрен Резерв". Кот дю Рон, – отвечает она.
Он немного теряется.
– Эммм… Чего?
Она сдержанно смеётся своим звонким смехом.
– Белое сухое.
– Ааа, ясно. Бармен!
Им ставят два бокала.
– Джек Кэмпбелл.
– Наташа.
– Очень приятно познакомиться, Наташа. Какое замечательное имя.
– Взаимно, Джек Кэмпбелл.
Тихий звон бокалов. Глоток вина. Лёгкая приятная беседа.
Они договариваются встретиться здесь же следующим вечером.
Потом договариваются на следующий вечер, потом ещё на один – и так проходит неделя. Дни длятся невыносимо долго, вечера, когда они вместе, пролетают незаметно.

Она узнаёт, что Джек ездит на форде 90-го, работает звукорежиссёром в студии звукозаписи ПиЭйСи-3 на Гринфилд Роуд; раньше жил в Лимингтоне, закончил там музыкальную академию и после этого через пару лет переехал сюда, и вроде пока жаловаться ему не на что. Родители остались в Лимингтоне, здесь живёт один, обожает музыку, в частности, классику и рок; любимые композиторы – Вагнер Вильгельм Рихард и Глинка Михаил Иванович. Его день рождения 7 июля 1981. Был однажды женат, но детей нет, а с женой развёлся.
Он узнаёт, что Наташа родом из России, но в силу некоторых обстоятельств в личной жизни, о которых она, может, расскажет потом, переехала в США, в частности, как видно, сюда, в Детройт; хотела стать профессиональной танцовщицей, на большой сцене, но не сложилось, потому танцует в другом месте. Ещё очень любит разные цветы, один сорт вина и жизнь свою не представляет без танца. Родилась 7 августа 1987 в Хабаровске, оттуда после школы, в 2004, переехала в Санкт-Петербург, где и училась танцевать, пробуя разные виды танца, ну а потом – 2009, и она здесь.

В последний вечер они вместе стоят на песчаном берегу парка Альфред Браш Форд. Вокруг никого нет, хотя день солнечный и тёплый, с лёгкой облачностью. Дует свежий восточный ветер, развевая её волосы, и она время от времени их поправляет. Его расправленная рубашка колышется, раздуваясь на ветру. Они смотрят друг на друга, держась за руки.
– Мы могли бы встречаться, – говорит Джек.
– И тебя не смущает, что я танцовщица? – Наташа улыбается.
– Меня это ничуть не волнует, – улыбаясь в ответ, отвечает Джек.
Тишина. Поцелуй. Он чувствует её нежные губы. Он чувствует её талию, её тело. Он чувствует её нежность и чувственность, её женственность. Он чувствует её. Он чувствует, что сейчас для него есть только она во всём мире.
– Хочешь посмотреть на мой танец?
Джек улыбается и отвечает не задумываясь: Да, милая.
Потом он приглашает её к себе в гости. Она соглашается. Только улыбки и смех, только лёгкие разговоры, только один поцелуй на прощание – только один вечер у него в гостях…

***
Словно кошмарный сон, но всё реально. В глазах и сознании Джека – Наташа, выдыхающая в последний раз и смотрящая в никуда, хоть и кажется, что прямо на него. Мертва. Джек слышит сирены, слышит какие-то команды, шум, но всё словно проходит мимо него. Он смотрит на Наташу, желая и не в силах оторвать от неё свой взгляд. Мыслей никаких нет, воспоминания куда-то исчезли (да и хорошо, наверное). Кто-то словно вырвал Наташу у него из рук. Да, Джек обессилел. Это одна из танцовщиц, черноволосая, с короткой стрижкой. Она кричит и плачет. «Нет! Она не может умереть! У неё же дочь! Ты слышишь, Наташа?! Ты не можешь умереть, у тебя же маленькая дочка! Ей же всего три годика, ты не можешь её оставить!» Дочь… Он забывает всё, кроме того, что у Наташи есть дочь. Именно это немного приводит его в чувство, и дар речи к нему возвращается. «У неё есть дочь?» - почти шёпотом и несколько отстранённо спрашивает он и получает ответ: «Да. И она теперь сирота!» Джек с отчаянием смотрит на Наташу. Он только сейчас узнал о её дочери. «Я не знал» – начинает говорить он, продолжая смотреть на Наташу. – «Я не знал. Я ушёл. Это моя вина». «Что?» - спрашивает черноволосая девушка. Но он не слышит её. «Я ушёл. Она расстроилась. Плакала. Я не хотел её расстраивать. Я ждал её. В машине. Хотел извиниться. Я не хотел…» Джек не договаривает. Он чувствует сильный удар в челюсть и падает. Черноволосая девушка что-то кричит, но ему всё равно. Это его вина. Наташа мертва из-за него. Только из-за него. Пусть ему некомфортно было в клубе, пусть его съедала беспричинная ревность, когда он видел других мужчин, смотрящих на неё, и понимал, что это её работа, а она ни к кому из них даже не подошла, но он должен был подать хоть какой-то знак. Чёрт! Его эмоции овладели им, и он поддался. Поддался, как маленький ребёнок поддаётся искушению взять конфетку у незнакомца. Ударов больше нет, наверное, девушку держат или уводят. Скорее всего, второе – крики всё дальше. Не важно. Наташа мертва, и её не вернуть. И у неё осталась дочка. Которой всего три годика. Джек прищурился от света фонарика. «Сэр, с вами всё в порядке?» – спрашивает мужчина в форме и фуражке с очень мужественным и квадратным лицом. А как ты думаешь, умник? Конечно, не всё в порядке, чёрт тебя побери! «Да, я в норме». Да ни хрена он не в норме! «Как вас зовут?» «Джек Кэмпбелл». «Вы знали эту женщину?» Нет, твою мать, конечно же, не знал! И почему «знали»? Он знает. Да, она мертва, но от этого он не перестал её знать. Он знает, а она… она знала. Его. Это для неё прошедшее время. «Да, знал». «Сэр, я понимаю, что вы сейчас чувствуете…» Да? Ну так чего пристал, раз понимаешь?! «…и сейчас вам не до того, чтобы отвечать на вопросы…» Какой ты умный, ну надо же! Но… «…но не могли бы вы ответить на несколько?» Засунь эти вопросы себе в задницу! У неё дочка… У неё осталась дочка! Три годика… «Что с теми, кто был в машине?» – спрашивает тот, чьи чувства понимают. Мужчина в форме отвечает, что водитель и пассажир мертвы. Джек услышал то, что хотел услышать. Легче не стало. За одну жизнь они заплатили оба, своими жизнями, но легче от этого Джеку не стало. Наташу не вернуть. «Я бы не хотел сейчас отвечать на ваши вопросы, простите». Просто… он хочет, чтобы ему не задавали вопросов, чтобы его вообще оставили в покое. Спрашивайте, что хотите, он всё расскажет, только не сейчас. У неё дочка… Всего три годика… «Конечно, сэр. Не могли бы вы оставить номер своего телефона, чтобы мы могли связаться с вами?» Джек говорит свой номер… «Примите мои соболезнования» – «Спасибо»… и уходит. Он идёт туда, где жила Наташа. «Жила» – для него. Для девочки – «вернётся». Нет, не только для девочки. В доме должна быть няня. Девочке всего три годика, там должна быть няня или кто-нибудь, кто может присмотреть за ребёнком. Для них Наташа «жива и вернётся».
Пока.
Пройдя четверть пути по Стахелин-авеню, Джек вспомнил, что оставил свой «форд» возле клуба, открытым. Обратили ли на это внимание полицейские или ещё кто-нибудь, неизвестно. Может, её уже успели угнать, хотя Джек не опасался этого – вряд ли кто-то будет рисковать делать это под носом у полиции. Чтобы не проходить сквозь «горячую точку», Джек подошёл к машине («На месте» - подумал он), обойдя клуб «Той Чест» с другой стороны. Немного подумав, он сел в машину. Валяющуюся на коврике под соседнем сиденьем бутылку он не заметил. Минут пять он просто сидел, положив руки на руль и склонив на них голову, и ни о чём не думал. Потом завёл машину и выехал на Форд Роуд, откуда доехал до поворота на Артезиан-стрит. Проезжая мимо заблокированного аварией поворота на Стахелин-авеню, он старался туда не смотреть и, вытянув руки, проехал, глядя прямо перед собой. По Артезиан-стрит он добрался до Кирквуд-авеню, откуда свернул направо на Уорик-стрит. Дом номер четырнадцать. Джек остановился возле него, но сразу из машины не вышел, только заглушил мотор. Небольшой, одноэтажный домик с острой крышей, где было окно чердака. На дорогу смотрели два больших окна, расположенные по сторонам от крыльца. В одном окне горел свет. Из-за штор, закрывавших окно, не было видно, кто внутри. Но вряд ли это трёхлетняя девочка. Она сейчас, наверное, спит и видит чудесные сны. Ей хорошо, тепло и уютно. Она знает, что увидит маму, когда проснётся. Как сказать?
Несколько минут Джек смотрел на свет в окне, потом вылез из машины и направился к двери дома. Он знает, как сказать. Коротко и прямо. Сначала нужно, конечно представиться. Он поднялся на крыльцо и постучал в дверь. Тихо. Он постучал ещё раз. Потом хотел постучать ещё, но услышал негромкий, однако довольно бодрый голос, принадлежавший явно немолодой женщине.
– Кто там?
– Джек Кэмпбелл, друг Наташи.
После этого дверь открылась, и Джек увидел действительно женщину в возрасте, но выглядящей старше своих сорока шести. Она была в бежевом в горошек халате с поясом и тапочках. Тонкие волосы, местами с проседью, были убраны в пучок, глаза были немного сонными и уставшими. Лицо успели изрезать морщины, хоть и немногочисленные. Вид женщины говорил о тяжёлой судьбе, о том, что она устала что-то переживать, что-то, что возвращалось к ней из прошлого.
Она улыбнулась, устало, но искренне.
– Джек Кэмпбелл… Наташа говорила о тебе. Я миссис Сара Доноуайн, няня.
Её голос сейчас звучал хрипловато, словно из него враз ушла вся та бодрость, которая была до того, как она открыла дверь.
– Приятно познакомиться, миссис Доноуайн.
Джек улыбнулся в ответ, но эта улыбка не скрыла его скорби.
– Проходи, Джек, и расскажи, что случилось с Наташей.
Несмотря на происходящее с ним, Джек был потрясён проницательностью и спокойствием женщины. Он поблагодарил за приглашение и вошёл, закрыв дверь. Маленькая прихожая с зеркалом, направо кухня с большим столом посередине. Прямо перед Джеком, в противоположной части дома – запертая дверь в чулан, рядом с которой, направо, за кухонной стеной, ещё одна дверь, тоже закрытая. Напротив кухни – зал, где расположились мягкий диван с обивкой песочного цвета, пара таких же кресел, столик и телевизор. По нему показывали какой-то старый чёрно-белый фильм, видимо, драматический. «Да уж, как нельзя кстати» – подумал Джек. Три лампы люстры освещали зал и шторы на окнах желтоватым светом, который отражался от стекол стоящего у стенки ближе к прихожей серванта. Всё было не новым, но очень хорошо сохранилось. В доме были порядок и чистота.
Они прошли на кухню, и Джек сел за стол, оперевшись лбом на руку. Он хотел рассказать всё кратко и быстро, но молчал, ожидая, пока миссис Доноуайн приготовит чай. Когда она закончила и села за стол, он сделал маленький глоток горячего напитка и на одном дыхании, стараясь сдерживаться от слёз, всё рассказал. Миссис Доноуайн молчала. Когда Джек закончил рассказ, она взяла свою кружку с чаем, к которому она даже не притронулась (Джек заметил, что её руки немного дрожали), и вылила его в раковину. Потом налила простой воды и немного выпила. Казалось, что за последние минут пять она постарела ещё лет на десять.
– Джек, спасибо, что приехал сюда и всё рассказал. – По её морщинистому лицу скатилась слеза. – Знай – ты не виноват. Поверь мне, это правда.
Джек сидел с поникшей головой. Его губы шевельнулись, но миссис Доноуайн его не услышала. Она сделала ещё глоток.
– Не вини себя. Завтра я познакомлю тебя с Юлей, если желаешь. И скажу ей. Если хочешь, можешь переночевать здесь, на раздвижном кресле.
«…если желаешь». Да, ведь Джек чужой человек для них, он ничего не должен, не обязан, он просто друг. Где-то внутри Джека больно кольнуло.
– Юля, – тихо, про себя, произнёс Джек. – Миссис Доноуайн, я хотел бы её увидеть, – обратился Джек к няне. – Можно?
Она посмотрела на него как-то особенно грустно и слегка, очень по-доброму улыбнулась.
– Только очень тихо.
Миссис Доноуайн пошла к чулану. Джек последовал за ней. Они остановились у двери справа от чулана. Няня аккуратно и тихо повернула ручку. Дверь открылась, чуть скрипнув. Свет из зала частично проник в детскую. Джек заглянул в комнату.
Это была небольшая, но очень уютная комната, с одним большим окном, закрытым шторами. Возле окна стоял шкаф с выдвижными ящиками и несколькими полками, на которых разместились фломастеры, мелкие игрушки, карандаши. Конечно, всего этого видно чётко не было, но очертания говорили именно об этом. Напротив шкафа находился небольшой стол, где лежало несколько книг (вероятно, детских) и пара кукол, а прямо под ним и рядом сидели и лежали несколько мягких игрушек. Компьютера не было. Возможно, был ноутбук, но сейчас его нигде не было видно. Кровать располагалась рядом со шкафом, а возле неё, на другой от шкафа стороне, было большое мягкое кресло, на котором сидел плюшевый тигрёнок. Он как будто охранял маленькую спящую принцессу – она крепко спала, повернувшись лицом к двери и до подбородка натянув одеяло. Её светлые волосы были немного разбросаны по подушке, правая ручка закрывала нижнюю часть лица. Но был виден её большой лоб, немного полноватую щёчку и чуть приоткрытый ротик.
– Юля… - прошептал, улыбнувшись, Джек. – Какая чудесная девочка! И так похожа на маму…
Эмоции переполнили его, и глаза опять заслезились. Ему стало невыносимо жалко девочку, и в то же время она вызвала в нём такое умиление, как вызывает умиление у девушки вид маленьких зверушек, котят или щеночков.
Потом улыбка его сменилась грустью. – Твоя мама любила танцевать, Юля…
Няня вздохнула. – Пойдём, пусть малышка спокойно спит.
«Юля… Маленький ангел…» – подумал Джек. Потом вышел и миссис Доноуайн осторожно, без лишнего шума закрыла дверь, которая, как и при открывании, только слегка скрипнула.
Комната погрузилась в темноту. Они не увидели, а девочка не почувствовала, как по её щёчке скользнула слезинка и упала ей на руку, а чуть позже, но когда девочка ещё спала, от неё не осталась и следа. Но об этой слезинке никто никогда не узнает.
Миссис Доноуайн приготовила кресло, сделав из него одноместную кровать, куда лёг Джек. Сама она расстелила себе диван. Не впервой няне было ночевать в этом доме, который успел ей стать вторым родным, но впервые было настолько тяжело. «Сначала муж, потом сын. Потом дочь. А теперь Наташа… Господи, за что мне это?» Она лежала и тихо плакала, пока не уснула.
Джек уснул почти сразу, как только лёг.

***

Утро. Миссис Доноуайн ещё спит. Но Джек уже проснулся. Он не может спать. Его мучают воспоминания и чувство вины.
Сирены. Люди. Полиция. Скорая помощь. Перевёрнутый красный «кадиллак». Летящий бампер. Наташа. Кровь. Танцовщица. Удар. Крики. Вопросы. Джеку не хотелось вспоминать всё, что произошло. Однако кое-что невозможно было забыть или хотя бы превратить это в кошмарный сон. У него немного болела челюсть, но это Джека не волновало. Какая-то часть его считала, что удар был заслуженный. Даже слабый. Ведь он ушёл. Ушёл, пока Наташа танцевала, смотря на него, а он даже не оглянулся. Хотел попросить прощения, объясниться, да? А что в итоге? «Я бы тебя никогда не бросил. Но я заревновал и разочаровался сам в себе из-за этого. Я был во власти эмоций и очень жалею об этом. Прости меня, пожалуйста» Слова, звучащие, словно заученные, но не являющиеся таковыми, зачем он сейчас думает об этом? Наташа мертва и никакие слова не вернут её. Она не слышит. А даже если бы и слышала, то простила бы? Он не знает, но думает, что да. Хочет думать именно так. Но это уже не важно, ведь правда? Даже если она сейчас, где-то там, слышит, то… Он виноват. Если бы он не ушёл, она была бы жива. Вот и вся правда.
Он помнит, что ему врезала одна из танцовщиц, имени которой он не знает. А ведь он мог бы промолчать о том, что случилось, что он ушёл, что Наташа плакала из-за него. Если бы он только мог… Но он не мог, когда узнал от этой девушки о том, что у Наташи есть дочь. Джек знал, что Наташа родилась в России, но является гражданкой Соединённых Штатов, что её день рождения 7 августа 1987 года, что она живёт на Уорик-стрит 14, недалеко от клуба, где работает, что она любит гулять пешком и ей становится грустно, когда идёт дождь; что она любит помечтать и звонко посмеяться; что она обожает морепродукты, особенно креветки и мидии, некоторые фрукты (яблоки, апельсины), предпочитает кофе чаю; иногда курит и также иногда позволяет себе выпить. Её любимое вино – белое сухое «Перрен & Фис. "Перрен Резерв". Кот дю Рон», которым он угостил её в вечер знакомства и которое они однажды приобрели перед тем, как поехать к нему на Вудворд-авеню после свидания на песчаном берегу парка Альфред Браш Форд. Ей очень нравятся различные цветы: розы, тюльпаны, гвоздики, ромашки, простые полевые цветы. Она любит природу. Она любит танцевать… Нет, всё уже в прошедшем времени. Она любила танцевать. Знал он немало. Но не знал, что у неё есть дочь. Так же как и не знал, почему Наташа ничего ему о ней не сказала. Может быть, она просто не доверяла ему? В общем-то, в этом не было ничего удивительного, они знакомы были всего неделю. Но этой недели хватило, чтобы… С другой стороны, если бы не доверяла, то вряд ли согласилась бы поехать к нему в гости. Или, может, она просто не хотела, чтобы он, если бы узнал о девочке, остался только из чувства долга? Господи, что за бред он несёт! Что за глупости! Да в этом случае стоило бы опасаться, что он бросит её, а чтобы не было слишком больно и тяжело потом, лучше сказать сразу. Наверное, он не узнает ответ, да и не имеет уже это значения. У Наташи были какие-то секреты, о которых она не говорила. По крайней мере, ему не говорила. Впрочем, это уже не важно. Сейчас намного важнее, самое важное другое: её девочка осталась одна.
Тот её взгляд… Ужас, боль, отчаяние, желание жить. Джек думал, что Наташа боялась, не хотела умирать просто потому, что боялась смерти. Может быть, он и был где-то прав, но Наташа была мамой, и это совершенно, кардинально изменило её отношение к смерти. Да, она, конечно, человек, и в среде европейской культуры не исключено, что часть её боялась смерти. Но нет, это был не самый её худший страх. Больше всего она боялась не её. Больше всего она боялась оставить свою девочку одну.
«Чёрт! Чёрт!» Джек чуть не плакал, едва выдерживая давление чувства вины, которое сейчас обострилось. Почему она должна была умереть? Почему не он? Ведь он всё равно один! Почему?! Почему?! Почему всё получилось именно так?!
Нет! Нет, чёрт возьми! Он был один. Теперь… Джек смотрел вверх и словно говорил Наташе, куда-то туда, а глаза его блестели от накопившихся в них слёз, – «нет, Наташа, твоя дочь никогда не будет одна, я обещаю» Теперь он заменит девочке родителей; и она будет ему как дочь. Временное желание? Долг? Способ выкупить прощение или что-то доказать самому себе или ещё кому-то? («Кому-то? Кому?») Возможно. Возможно, частично что-то из этого и есть, но… Одна неделя. Всего одна. Но её хватило, чтобы… Джек любил, нет, не «любил» – любит Наташу. И он свято верит, нет! – знает, что будет любить и её дочку. Как отец любит свою дочь. Насколько удачно такое сравнение? Насколько такая любовь возможна? И возможна ли? Джеку плевать. Он знает, что возможно всё. Вот и вся правда.
Сегодня будет трудное утро. Да и день тоже. Его ожидает знакомство с Юлей. А потом…

***

– Доброе утро, Джек, – услышал он голос миссис Доноуайн. – Выспался?
– Доброе утро, миссис Доноуайн. Так себе…
– Понимаю.
Миссис Доноуайн действительно понимала. В это время они услышали топот и пришлёпывающий звук босых ног о пол. «Мама!» – раздался крик девочки.
– Малышка проснулась, – как будто про себя произнесла миссис Доноуайн, поднимаясь с кровати.
«Началось» – подумал Джек, и быстро встал, чтобы успеть одеться. Так быстро утром он ещё никогда не одевался.
– Мама! Мама! Мама! – послышалось несколько раз, и буквально через секунду девочка заглянула в зал.
Джек и миссис Доноуайн вместе посмотрели на неё. Маленькое светлое создание с длинными непричёсанными волосами на тонких ножках и в одних трусиках белого цвета. «Юля…» ¬– подумал Джек, но вслух ничего не сказал, только смотрел на неё. Девочка тоже молчала, увидев незнакомого дядю, и смотрела на него во все глаза своими большими детскими глазами.
– Доброе утро, малышка, – мягким голосом, с улыбкой поприветствовала её няня. – Как тебе спалось?
Юля ничего не ответила. Она продолжала смотреть на незнакомца. Джек заговорил первым:
– Доброе утро, Юля.
Прошло несколько мгновений.
– Что нужно ответить, Юля? – спросила няня.
– Доброе утро… – тоненьким тихим голоском пролепетала девочка и сразу скрылась за стенкой. И почти сразу же выглянула оттуда. И опять скрылась.
– Извини её, пожалуйста, – няня улыбнулась Джеку.
– Да ничего. Я тоже хорош. Наверное, испугал её…
– Я вас сейчас познакомлю. Только сначала она оденется и умоется. Подожди, пожалуйста. Может, тебе чай пока сделать?
– Нет, спасибо, не стоит, я тут подожду.
– Хорошо. Юля! – И миссис Доноуайн пошла за девочкой. Джек остался один в зале.
Девочка ему очень понравилась, и думал он сейчас о ней.
Скоро Юля была готова: умыта, одета, причёсана. Вместе с няней они вошли в зал. Юля держалась за руку няни и шла чуть ли не прямо позади неё, словно прячась. Джек к этому времени собрал кресло, в котором спал, и ждал их, сидя на нём. Увидев их, он встал. Они подошли чуть ближе к нему, и миссис Доноуайн, выведя из за своей спины за руку девочку, наклонилась к ней.
– Юля, – сказала она девочке, – этот дядя – очень хороший друг твоей мамы, его зовут Джек Кэмпбелл. Извинись перед ним за своё поведение и поздоровайся, как полагается культурной воспитанной девочке.
– Извините меня, дядя Джек, – пролепетала девочка тоненьким робким голоском. – Доброе утро.
– Доброе утро, Юля, – улыбнулся ей Джек и немного наклонился к ней. Более близко он подойти пока не решался. – Очень рад с тобой познакомиться!
– Вот так, хорошо, – одобрительно кивнула няня. Девочка уже не держалась за её руку. Она смотрела на Джека и по её лицу скользнула тень улыбки. Она уже не боялась его. А потом Джек услышал самый страшный вопрос в своей жизни:
– А где мама?
Казалось бы, такой простой вопрос, но он поставил его в тупик. Юля смотрела прямо на него, как будто этот вопрос был специально приготовлен для него. Что он ей может, должен ответить? Не врать же, иначе в будущем точно ничего хорошего из этого не выйдет. Но и говорить прямо тоже как-то жестоко. Он не знал, что ему сказать и вообще, как реагировать. Слёзы не выступили, но улыбку сменила растерянность и печаль. В доме воцарилась какая-то давящая на душу, на сознание тишина. Которую нарушила миссис Доноуайн. Как она и говорила вчера, она сама скажет девочке.
Няня присела, погладила девочку по волосам и сказала:
– Юля, ты же знаешь, что мама тебя очень любит, и всегда будет любить?
– Да, знаю. Я её тоже очень люблю.
Девочка теперь смотрела на няню. Её глаза выражали непонимание.
– Да, я знаю. И я тоже очень люблю. И дядя Джек. Мы все её очень любим. А она нас, особенно тебя. Но иногда Господь забирает к себе таких хороших, любящих и добрых людей. Он их берёт туда (няня указала в потолок), к Себе во дворец на небеса, где они обретают вечную жизнь и покой и смотрят на нас сверху и стараются защитить. К сожалению, иногда Он это делает без предупреждения. Так получилось с твоей мамой.
– А почему Он так поступает? – спросила девочка.
Няня вздохнула.
– Даже я не знаю ответа на этот вопрос. Но если Он так делает, значит, на это есть серьёзные причины. Может, это испытание для нас, живущих на земле, чтобы мы были сильными и продолжали жить…
Сейчас няня уже больше говорила себе, чем девочке. Но быстро опомнилась.
– Дворец у Него огромный, места хватит на всех. Твоя мама попала в автомобильную аварию и сейчас она там. И прямо сейчас она смотрит сверху на нас и тоскует, что не может быть с нами физически, как мы привыкли её видеть. К сожалению, тех, кого Господь взял в свой дворец, Он их уже не может вернуть обратно на землю.
– А почему так?
– Потому что мы его дети. Он любит нас, как, например, мама любит тебя, и ему больно с нами расставаться. Но даже если твоя мама там, это совсем не значит, что её нет в твоей душе. Она рядом, просто ты её не можешь увидеть такой, как привыкла. Она ни за что не тебя не оставит. А я и Джек поможем ей.
Больше няня не смогла говорить. Она просто обняла девочку, и слёзы скатились по её щекам. Потом девочка ещё не раз задавала вопросы, на которые ей отвечали няня и дядя Джек. Иногда она молчала, но она понимала, она чувствовала.
Джек, ещё немного постояв в сторонке, подошёл и обнял их обеих. «Юля, прости меня…». Он чувствовал себя виноватым, но не решался сказать об этом. Рано или поздно она узнает, но не сейчас. Сейчас он сделает другое. То, о чём он никому не говорил.
– У меня есть кое-что для тебя, – сказал он Юле и вышел в коридор. – Я сейчас подойду. Джек подошёл к своей ветровке, что висела на крючке в коридоре, и залез во внутренний карман. Там он нащупал шкатулку. Достал её, открыл. В ней лежал золотой кулончик в форме сердечка, которое открывалось. Внутри были две маленькие фотографии – его и Наташи. Джек хотел подарить ей его вчера, но… Он несколько секунд смотрел на Наташу. Хоть он и не успел подарить ей, но это была её вещица, и сейчас он хотел передать Юле то, что принадлежало её маме. Джек закрыл шкатулку и вернулся в зал, держа её за спиной.
Миссис Доноуайн уступила ему место, устроившись на диване, и Джек присел на корточки рядом с девочкой. Его глаза оказались на уровне её глаз. Он показал ей шкатулку и открыл её.
– Это принадлежало твоей маме, – грустно произнёс он. – Теперь он твой.
Девочка вытащила содержимое. Какая красивая вещица!
– Это кулончик в форме сердечка. Давай откроем, – предложил он и показал, как открывается кулончик. Девочка увидела две маленькие фотографии.
– Мама… – тихо произнесла она.
Она сказала это так, что миссис Доноуайн и Джек едва сдержались, чтобы не зарыдать.
– … и дядя Джек – продолжила девочка. – Такие маленькие. Девочка улыбнулась.
– Да, маленькие, – сверкая слезящимися глазами и улыбаясь дрожащими губами, согласился Джек. – Твоя мама мне очень дорога. И ты тоже, – добавил он.
После этого он надел кулончик, девочке на шею.
– Тебе очень идёт. Правда? – Обратился он к няне.
– Да, очень, – согласилась миссис Доноуайн. Она сидела с опухшими покрасневшими глазами. – Очень красиво.
Потом девочка сказала, сама, без напоминания:
– Спасибо, дядя Джек. А затем сделала совершенно неожиданный жест – она его обняла.
Джек был растроган. Ему было и печально, и скорбно, но в то же время он почувствовал прилив счастья и любви.
– Не за что, малышка, – ответил он, обнимая девочку. – Не за что… Он твой. Очень рад, что он тебе понравился.
Потом он погладил девочку по волосам и некоторое время они смотрели друг на друга. Внезапно для себя Джек сказал:
– Юля, твоя мама любила танцевать.
Он так никогда и не понял, зачем, почему он сказал это. Но, быть может, именно это стало тем моментом, отправной точкой, когда мечта Наташи стала мечтой её дочери – стать профессиональной танцовщицей, танцевать на большой сцене.

Через несколько дней прошли похороны Наташи. Кладбище «Холи Кросс» находилось на юго-востоке, в шести милях от клуба «Той Чест», если ехать по Форд Роуд. Именно там и планировалось похоронить Наташу. Юля тоже присутствовала. Накануне няня спросила Юлю, желает ли она поехать на кладбище. Юля ответила, что да, желает. Тогда няня сказала ей, что там будут в основном (а может, и вообще все) взрослые люди и что мама может выглядеть не так, как её помнит девочка, но пусть она не пугается и будет всё время рядом с ней и дядей Джеком.
День выдался пасмурным, но тёплым и без дождя. На «форде» Джека они за минут пятнадцать добрались до кладбища. Оно занимало довольно большую территорию, было ухоженным, с ровными рядами могил и немногочисленными деревьями. Могила Наташи находилась в полукилометре от въезда на кладбище. Людей было немного, но среди них были танцовщицы из «Той Чест» и даже хозяин клуба со своим помощником. Наташа действительно была лучшей. Джек немного встревожился. Он увидел и узнал ту самую девушку, которая его ударила. Но он решил, что сейчас далеко не самое подходящее время и место для её истерики и не на глазах у ребёнка, поэтому постарался сконцентрироваться на другом.
Прошло всё достаточно быстро и без проблем, если не считать начинавшийся дождик, на который всем было плевать. Священника не было, как не было чина отпевания и панихиды, поскольку Наташа не была католичкой. Псалмы у гроба читала миссис Доноуайн, стараясь, чтобы слёзы этому не мешали. Она проработала няней у Наташи почти два года, за это время очень её полюбила. Наташа была для неё чуть ли не как дочь, а теперь… Она потеряла всю свою семью, а теперь ещё и Наташу. Словно какое-то проклятие…
Никто из присутствующих не ожидал, что будет присутствовать дочь Наташи, все её увидели впервые. Танцовщицы как одна плакали, видя эту картину и провожая подругу. Юля смотрела на бледно-серое восковое лицо мамы, губы которой были сжаты, а глаза закрыты, которая была в простом, но изумительно элегантном и красивом белом платье и в таких же белых туфлях на каблуке. От раны на шее практически не осталось и следа, она была обработана лучшим образом. Мама лежала со скрещенными на груди руками, и её лицо было спокойным, умиротворённым, словно она наконец-то обрела покой. Мама не была похожа на ту, которую привыкла видеть девочка. Цвет её лица был другой, мама не смотрела уже на неё, не улыбалась ей, ничего не говорила. Как будто была большой красивой куклой.
Джек тоже стоял молча. В отличие от девочки, у него, как и у других – танцовщиц, миссис Доноуайн, некоторых незнакомых ему людей (видимо, друзей Наташи) – текли слёзы. Ведь все, кроме девочки, понимали, что это смерть; все понимали, что прощаются с Наташей навсегда.
Дождь усилился. Присутствующие раскрыли зонты. Потом гроб закрыли крышкой, и Юля бросила на крышку щепотку земли и положила два красных тюльпана, как сказал ей Джек. Сам он и миссис Доноуайн сделали то же самое, только у Джека были белые розы, а у миссис Доноуайн – гвоздики. Джесси, Сильвия, Шерон, Лизи – бросили по два цветка... Остальные – кто тоже бросил цветы, кто – просто землю.
Гроб закопали – ещё одним «свободным» местом на кладбище стало меньше.

А через два года стало меньше ещё одним – похоронили миссис Доноуайн. Падение со ступенек на крыльце, и сломанная шея. Впрочем, она готова была уйти, для себя. Да и за девочку миссис Доноуайн не боялась – у неё был Джек. А у Джека была Юля.

20 лет спустя

Через опущенный занавес она слышит гул в огромном зале и никак не может успокоится. Она знает, что зал вместимостью 5000 человек полон, и очень скоро ей предстоит выйти на сцену. В первый раз она будет танцевать, когда на неё смотрят так много человек.
Её зовут Юля, и она прекрасная, стройная девушка, так похожая на маму, фотографию которой хранит в золотом кулоне в форме сердечка, что всегда носит на золотой цепочке у себя на шее. Ну, не всегда, а когда не выходит на сцену – там украшения запрещены. Хотя для Юли этот кулончик – не украшение, совсем нет, просто выглядит внешне именно так. Но это её память, потому что кулон принадлежал её матери. Отца она не помнит и не знает, но отцом называет Джека, который сейчас сидит в первом ряду, с проседью, хоть и редкой, но всё же заметно крадущейся по его выразительным бакам. С густыми, но не длинными усами, редеющими волосами на макушке, очками с тонкими из пластика линзами, но всё ещё в отличной физической форме. Мужчина, который воспитал её и вырастил, который стал для неё самым дорогим человеком на свете после мамы и няни, миссис Доноуайн, покоящейся там же, где и её мама, на кладбище «Холи Кросс». Юля счастлива, хоть и очень волнуется. Она в белом наряде балерины, и очень скоро у неё будет сольное выступление. Она отрабатывает движения в последние минуты перед тем, как будет открыт занавес единственного и возрождённого театра «Фокс Опера», этой драгоценной жемчужины в короне Детройта, расположенный в самом центре даунтауна.
Театр был построен в 1928 году и стал крупнейшим из серии роскошных кинотеатров Фокс, построенных пионером кинематографа Вильямом Фоксом в двадцатых годах двадцатого века для принадлежащей ему компании Фокс Филм. Изначально театр Фокс использовался только для демонстрации фильмов, но после процветания в течение нескольких десятилетий, к 1970-м годам, он заметно постарел и поизносился. Однако в 1988 году театр получил вторую жизнь, когда после реставрации здание стало использоваться для демонстраций сценических постановок, а позже там стали проходить различные концерты, шоу, выступления, классические фильмы. Этот театр – роскошь, если описывать его одним словом. Богато украшенный интерьер, выполненный в восточном стиле с использованием элементов персидской, китайской, индуистской архитектуры. Декоративно украшенные стены с использованием сложного литья из латуни, покрытые бархатом кресла, использование золотого листа, огромный орган Вурлитцер, колонны, украшенные фигурами азиатских богов – все это придает театру особенную зрелищность. А иллюминацию десятиэтажного здания можно увидеть еще за несколько кварталов до самого театра
Подруга Юли, Лин Страйт – привлекательная девушка с азиатской внешностью – находится рядом. Ей на хранение, пока она на сцене, Юля доверила свой кулончик, который Лин бережно спрятала, зная, насколько он дорог для её подруги, а сама стала всячески её подбадривать, предлагая воды или просто воодушевляя. Ещё буквально минута до выхода на сцену. Не на ту сцену, куда выходила мама Юли. Эта та сцена, о которой её мама только мечтала, но на которую даже ни разу не ступила. Но Юля сейчас не думает об этом. Она просто хочет всё сделать идеально, потому что это не только мечта её мамы, но и её самой. Она тоже любит танцевать, как любила когда-то танцевать мама.
– Просто поверь в своих зрителей, – слышит она приятный певческий голос Лин. Лин не танцует, она поёт, но они обе прекрасно понимают друг друга. То, что они делают, это не просто работа и жизнь. Это их души. Они не играют ради славы, им этого не нужно, но они хотят передавать свою энергию, свою эту силу, свою душу тем, кто на них смотрит. Или кто слушает. Лин вышла на сцену раньше Юли, и она уже испытала это, она знает. Но ещё раньше она это узнала от своей матери – просто поверить в своих зрителей. И тогда можно уловить эту связь, незримую, но ощутимую связь, силу пения или танца душ в синхронном чувствовании.
Юля смотрит на неё, и лёгкая улыбка озаряет её красивое лицо.
– Всё будет отлично, подруга! – искренне с улыбкой говорит Лин, беря её за руки и утвердительно слегка качнув головой.
Юля хочет сказать что-нибудь в ответ, но словно забывает все слова и потому говорит только: – Большое спасибо, Лин…
А потом она поворачивается к занавесу. Её сердце часто бьётся, так, что в ушах она слышит его удары, она глубоко вдыхает и выдыхает, стараясь немного снять напряжение, а затем смотрит вверх и шёпотом взмаливается:
– Мама, пожалуйста, будь со мной сейчас…
И занавес поднимается…

***

Середина сентября. День был облачным, с прояснениями, но солнце скрылось за большим облаком. Дул слабый прохладный ветерок, лениво проносившийся среди многочисленных крестов и памятников и едва шелестя начинающей желтеть листвой редких деревьев, что в небольшом количестве росли вокруг. Юля и Джек шли по прямой дороге. У него в руках маленький пакет. Машину, тоже «форд», но уже другой модели, они решили оставить у въезда на кладбище, чтобы просто пройтись. Шли молча, с перемешанными чувствами тоски и счастья. Но на могилу любимой и матери они шли не только для того, чтобы почтить её память, как делали это беспрекословно каждый год на протяжении 20 лет. Юля уже не плакала, хоть ей и было горько, когда она приходила к маме. Но сейчас она чувствовала, что не сможет удержаться от слёз. Слёзы её радости и печали уже начинали душить её, заставляя окружающий мир, который состоял из серой дороги, зелени, начинающей уже желтеть, могил и цветов, терять свою чёткость, смешивая все эти серые, зелёные и чёрные краски. Прямо, прямо, прямо… Они уже почти пришли. Поворот направо, ещё немного прямо, и вот они останавливается возле до боли родного креста. «1987 – 2011 гг.». Он тихо, с любящей улыбкой и грустью в голосе произносит: «Здравствуй, любимая, вот мы и пришли». «Здравствуй, мама» – слегка дрожащим голосом проговаривает Юля. Вместе с Джеком они убирают увядшие и ссохшиеся тюльпаны, розы и гвоздики из ваз и ставят новые, свежие, которые принесли с собой, убирают сорняки или подрезают слишком высокую траву, если это всё необходимо делать. Потом Джек достаёт из пакета и открывает бутылку вина «Перрен & Фис. "Перрен Резерв". Кот дю Рон» и наливает в три маленьких стаканчика, которые вынимает также из пакета. Любимое вино Наташи. Один стаканчик он наливает ей, второй – Юле, третий – себе. Потом он произносит всегда один и тот же тост, который лишь однажды произнёс тогда, двадцать лет назад, когда Наташа была рядом с ним, живой и такой счастливой: «За тебя». Содержимое её стопки остаётся нетронутым, она просто стоит под её фотографией. Будто стопка наполнена чистой нетронутой всякими примесями эссенцией жизни, белого прозрачного цвета. И эта жизнь, этот дар миру и ему, Джеку, что оставила Наташа после себя, сейчас находится рядом с ним. Молодая и прелестная девушка с большим и счастливым будущим, святая для Джека, ставшая ему самой дорогой и любимой, что сравнимо только с чувствами к её матери; ставшей ему дочерью, которую он бережёт и любит как родную. Джек говорит: «Оставлю вас наедине. Юле есть что сказать тебе» и немного отходит, оставляя её наедине с мамой. Да, Юле есть что сказать.
Юля смотрит на фотографию мамы и чувствует, что едва не плачет. Её переполняют чувства радости, гордости и безмерной печали. Она произносит «Мама…» и более не может сдерживаться. Нет, не рыдает в голос, но капельки слёз, когда она моргает, рисуют тоненькие влажные дорожки по её щекам, спускаясь всё ниже, к подбородку, чтобы там задержаться, а потом, с новыми слезинками, сорваться вниз. Но Юля продолжает говорить, сквозь дрожащие губы и подбородок, всё чаще моргая. Говорит она мало, всего несколько слов, но в этих словах звучит вся гамма чувств, которые она испытывает:
– Мама…, я достигла того, о чём мы мечтали.
Да, она стала живым воплощением их мечты. И больше она не может ничего сказать, хоть ей и хотелось бы. Хоть она уже и говорила, как благодарна маме, она и сейчас хотела бы это сказать. Но вместо этого она падает на колени и уже просто плачет. Да, она рада, что достигла успеха, того, чего не смогла сделать её мама; да, она гордится этим, гордится собой; но она никогда не увидит свою маму среди зрителей, она никогда не услышит, как мама разделит с ней её радость, никогда не услышит, как мама скажет ей «Дочка, я горжусь тобой». И никогда не услышит «Дочка, я люблю тебя».
Джек, дав ей несколько секунд, подходит, садится на корточки и обнимает за плечи, чувствуя, как его девочка трясётся. Это её немного успокаивает, и она обретает дар речи, но говорит просто и кратко, потому что больше уже ничего говорить не нужно: «Спасибо, мама». За жизнь, за мечту, за Джека. Который стал ей как родной отец. Каким должен быть отец. А потом они вместе поднимаются и ещё некоторое время смотрят на фотографию ими обоими любимой женщины.
Пора уходить. Джек собирает принесённые с собой стаканчики (оставив один на могиле), вино, Юля – старые цветы и траву, если таковая есть. Ещё раз посмотрев на любимую и маму, они прощаются с ней («До встречи, Наташа» – говорит Джек; «До свидания, мама» – говорит Юля) и не спеша уходят, удаляясь от могилы любящей их женщины туда, где кипит жизнь. И когда они уже отошли достаточно далеко, из глаз этой женщины на фотографии появляются две маленькие слезинки, которые, словно капельки дождя, стекают, пересекая подпись под фотографией Наташи: «Она любила танцевать». Но никто и никогда этого не увидит, никто и никогда об этом не узнает. Как никто и никогда не узнает о слезинке, капнувшей на ручку её трёхлетней девочки, пока она спала. Только где-то в глубине или за пределами бытия, как-то необъяснимо чувствуется эта нерушимая связь бессмертных душ любящих друг друга матери и дочери. Ведь «Я всегда буду рядом, доченька».

27.09.2012

Благодарим за оценку.

Отношение к критике: равнодушен
Категория: Романтические (Проза)
Дата публикации - 21.04.2017, в 18:54
Автор © Just_I
Просмотров: 27 | Комментарии: 0 | Дата последнего редактирования:
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Прописаться в замке | Вход ]
Форма Входа
Логин:
Пароль:
Чат (в таверну)
Статистика
Сейчас в Замке - 1
Из них странников 1
И жильцов 0

Постояльцы онлайн:
Одни лишь призраки витают...

Посетили сегодня:
Афоризм
Афоризм Жильца:


[ добавить свой ]


Афоризм Классика: Любимые афоризмы
Последние комментарии
Поиск по разделу

Copyright GothicCastle.ru 2007 - 2017

Возникла идея по улучшению сайта? Пиши сюда (ссылка).